Форум » apropos » Водоворот-5 » Ответить

Водоворот-5

apropos: Название: Водоворот Автор:apropos Жанр: любовно-исторический роман Главы на сайте: http://www.apropospage.ru/lit/avtor/w_1.html

Ответов - 252, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 All

Леона: apropos а ты... ничего не принесла?

apropos: Когда? (ну, вы меня совсем не жалеете) А с утра - да, реорганизацией форума. Давно собиралась, но вот - сподобилась.

Леона: apropos пишет: Когда? Ну... Цапля же намекала:Цапля пишет: ночь - очень удобное время для написания продолжений apropos пишет: вы меня совсем не жалеете Ну что ты!!! Мы тебя любим, жалеем и стараемся всячески холить и лелеять! Иначе кто же нам будет такие наслаждения поставлять?


Элайза: apropos пишет: *Задумчиво* Может, Палевскому вернуть гнедого? По нему Докки запросто могла бы узнать Героя. Ну, все зависит, как мне думается, от того, в какой пропорции ты собираешься соблюдать жанр стандартного ЛР, а в какой - придерживаться, по мере возможности, "реалистического правдоподобия". Ибо в первом случае можно особо и не заморачиваться с такими мелочами - главное, что узнала, а уж как именно и могла ли узнать в принципе - вопрос десятый , ну а во втором все-таки желательно было бы как-то дополнительно обосновать это узнавание, тем более, если есть такая возможность (по знакомой лошади впридачу с осанкой и посадкой, узнать, конечно, легче, особенно с такого расстояния ). Но это решать только тебе как автору, ибо тебе виднее, что именно ты пишешь и в каком жанре. apropos пишет: Элайза , ты даже не представляешь (и я до поры не представляла), какая для меня это будет головная боль. Насколько мне проще писать своим обычным занудным языком, чем выискивать для слуг все эти просторечные словечки. <...> Ох, что теперь - это все переправлять? Боюсь, что меня опять куда-то занесет.. Ой, да я прекрасно представляю, на самом деле. Литературная стилизация - одна из самых сложных категорий в писательстве, на мой взгляд. Одно дело, когда автор волен писать современным языком, так, как ему самому удобнее и проще, а совсем другое - когда приходится "подстраиваться" под иную стилистику, тем более историческую, когда живой языковой фон безвозвратно утрачен и приходится его выискивать и воспроизводить по письменным источникам. Это в разы труднее, конечно же - и я искренне восхищаюсь твоей отвагой и смелостью - тем, что ты не побоялась залезть в эти эпохальные исторические дебри и развивать свое повествование на их фоне. И это у тебя замечательно получается - но с другой стороны, как известно, нет предела совершенству. К сожалению, мы тут все в основном дилетанты, поэтому на профессиональном историческом уровне оценить твое творение не можем, и критика наша тоже вполне дилетантская - исключительно на уровне каких-то личных ощущений. Поэтому ты абсолютно вправе к нашим (и моим в частности) замечаниям совершенно не прислушиваться, а писать так, как кажется правильным тебе самой. "Каждый пишет, как он слышит", и все такое. Я, в принципе, могу свои ощущения и сомнения и вовсе держать при себе не делиться ими, чтобы не смущать тебя и не отвлекать на рефлексию и переделку пройденного, особенно пока тебе так здорово и вдохновенно творится.

Цапля: Как это говорили... уж вечер наступил, а автора все нет? У меня ломка. Приличные авторы уже выкладывают продолжение в такое время, вы не находите? apropos пишет: ну, вы меня совсем не жалеете Ошибаешься, очень жалеем, но ЧТО человеческая жалость перед нечеловеческой зависимостью?

Леона: Цапля пишет: уж вечер наступил, а автора все нет Ага, "уж Герман близится, а полночи всё нет" Цапля пишет: Приличные авторы уже выкладывают продолжение в такое время Вот именно! Что ж такое! Это кто ж кого не жалеет? Цапля пишет: У меня ломка И не только у тебя. Подозреваю, что весь штабель ломается и корчится.

apropos: Девочки! Занята была ужасно, почти ничего не написала. Подредактировала только часть вчерашневыложенного (потому как там было не очень - не могу сказать, что мне сейчас намного больше нравится, но все лучше, чем было). Поэтому выкладываю во второй раз начало их встречи. Ну, и кусочек еще дописала. (вообще это, конечно, не творчество - когда все бегом и все скомканно, и многое приходится пропускать, лишь бы выложить краткое изложение того, что хочется (и планировалось) расписать подробнее и обстоятельнее.

apropos: Тут казаки переступились, и между ними, в образовавшийся просвет Докки заметила того офицера в белом мундире, который привез ее сюда. Он о чем-то докладывал военному, сидевшему отдельно от всех на складном стуле возле поваленного дерева. «Верно, рассказывает, как доблестно поймал злоумышленников, а то и шпионов, направлявшихся в Друю», - подумала Докки, пытаясь разглядеть этого начальника на стуле, которого загораживала спина ее провожатого. Ей было видно лишь колено в пыльном сапоге, да край эполета. Но когда офицер наконец отошел, она вдруг увидела, что на стуле сидит Палевский и смотрит прямо на нее, и не тем отстраненным и равнодушным взглядом, а острым и напряженным. Если она не упала в обморок, то только потому, что после всех переживаний этого долгого утра у нее не нашлось сил на новые волнения. Она лишь пораженно уставилась на Палевского, а он встал и направился прямиком к ней. Казаки посторонились, пропуская его, и через несколько секунд он стоял возле вконец растерянной Докки. - О, баронесса, вот и вы, - сказал он и снял ее с седла. Она непроизвольно оперлась на его плечи, когда он взял ее за талию, и с его помощью спрыгнула на землю. Тут оказалось, что ноги ее почему-то не держат, и она бы упала, если б Палевский не подхватил ее в свои объятия. Он был так близко. И это тогда, когда она уж не чаяла его увидеть. Докки показалось бы, что это сон, если бы она не чувствовала, как ее держат его сильные руки, одновременно крепко и нежно, и его глаза смотрят на нее, хотя они были сердитыми, а лицо – суровым. Какое-то мгновение они молча взирали друг на друга, но это молчание вдруг прервал возмущенный голос Афанасьича. - Ты, ваше благородие, руки-то свои при себе держи. Отпусти барыню! Слышь, чой говорю? Палевский вздохнул и, не поворачиваясь к слуге, продолжая обнимать Докки за талию и прижимая ее к своему боку, бросил через плечо: - Слышу, слышу. Не бойся, ничего с твоей барыней не случится. И повел ее куда-то, рукой все еще обхватывая ее стан. Она покорно шла рядом, пока он не усадил ее на свой стул, и тут обнаружила, что офицеры и тот гражданский куда-то подевались, а Дольку уводит какой-то солдат, за которым поехал Афанасьич, продолжавший сверлить Палевского глазами и ворчать что-то себе под нос. На поляне же остались только казаки, неловко переминающиеся с ноги на ногу. - Сколько вас? – спросил у них генерал, присаживаясь рядом с Докки на ствол березы, и взял ее за руку. - Да почитай полк, - ответил один из них, который старался не смотреть на Докки, очевидно смущенный ее присутствием. - Отдыхайте до вечера, - сказал Палевский. – А потом смените эскадрон, что дежурит у реки. - Слушаюсь, ваше превосходительство, - казак поспешно удалился с поляны в сопровождении своих товарищей. Докки огляделась и поняла, что они остались наедине с Палевским. - Цербер у вас, а не слуга, - сказал он тем временем, показывая, что от него не укрылись недовольные взгляды Афанасьича и склонился над ее рукой, и прижался губами к ее запястью, как когда-то под Вильной, в их последнюю встречу. У Докки побежали мурашки по коже, когда она почувствовала его дыхание и его теплые губы, целующие ее. Испугавшись, что Палевский заметит ее волнение, она потянула к себе руку, и он не стал удерживать ее, к внутреннему огорчению Докки. Он выпрямился и, нахмурившись, резко спросил: - Как вы здесь оказались? - Нас остановил какой-то офицер и привез сюда, - объяснила Докки, думая, что он сердится из-за того, что она свалилась на его голову. «Или потому, что я была рядом со Швайгеном, и тот держал меня за руку? – засомневалась она. – Тогда, в Вильне, он заявил, что ревновал меня… Может быть, и сейчас…» Она посмотрела на его сердитое лицо и быстро добавила: - Я не совсем поняла, почему нас задержали. Верно, это был какой-то патруль, который заворачивает путников, едущих в Друю, хотя впереди нас ехала бричка и ее не остановили… Или мы со слугой выглядели подозрительно, но вы ведь объясните им, что знаете меня и… - Это я приказал вас найти и доставить ко мне, - в его голосе послышалась досада. - Вы приказали?! – ахнула Докки. Она никак не ожидала, что он захочет с ней встретиться, и потому ужасно обрадовалась его словам. Все ее надежды, которые еще недавно угасли, вспыхнули в ней вновь. – Странно, что ваш офицер не сказал мне о вашем распоряжении, - сказала она. – Признаться, я решила, что мы заехали куда-то не туда, или что нас арестовали… - Зная ваш упрямый характер, я предупредил своего адъютанта, чтобы он вам ничего не говорил, - ответил Палевский. - У меня вовсе не упрямый характер, - обиделась Докки. – И я не понимаю, почему нужно было скрывать от меня, что это вы меня ищете… «Ну, почему, - подумала она с горечью. – Почему он злится на меня? Сам послал за мной, а теперь обвиняет меня в плохом характере и вообще ведет себя так, будто вовсе и не хочет меня видеть…» - Упрямый, - повторил он. – И непредсказуемый. Поэтому я решил, вам лучше не знать, к кому вас сопровождают. Докки только открыла рот, чтобы ответить, как надлежало, этому невозможному человеку, но он не дал ей это сделать и с нажимом спросил: – Как вы оказались на пути армий? - Мы ехали в Петербург, - поколебавшись, сказала она, понимая, как неубедительно выглядит ее ответ со стороны. – Не ожидала встретить вас, - добавила она поспешно, чтобы он не подумал, что она искала с ним встречи. - Я тоже не ожидал, - рявкнул он, не скрывая своего раздражения. - О чем думала ваша голова, когда вы поехали в свой Петербург? Вы что, не знали, что идет война? Что армия отступает, а французы идут следом? - Но я не думала, что французы зайдут так далеко! – стала оправдываться Докки, задетая его словами. – Говорили, что они в Свенцянах и… - Вся округа знает, что идут французы, - перебил он ее. – Все уходят из этих мест, а вы преспокойно направляетесь в Петербург. Задержись вы чуть, прямехонько попали бы в руки французов. Вы это хоть понимаете?! - Теперь понимаю, - обиженно сказала она. – Но когда мы выехали… Он обреченно вздохнул. - Все едут на восток, вы же - как всегда – поперек течения, - сказал он устало. Докки вдруг поняла, что ей нравится, как он сердится. Его глаза при этом так красиво сверкали. Но главное, - он сердился потому, что переживал за нее, что было особенно приятно. Если же он переживал за нее, то, возможно, он не так уж и равнодушен к ней, как хотел это показать на дороге, когда встретил ее у телеги с ранеными. Она невольно улыбнулась своим мыслям. - Не вижу в этом ничего смешного, - заметил Палевский. – Сейчас вы поедете со мной до Двины – до нее примерно верст тридцать пять. Там проходит дорога на Опочку. К вечеру, думаю, доберемся. Переправлю вас на тот берег. Она ужасно обрадовалась, узнав, что он собирается провожать ее со своим корпусом до Двины. Пробыть с ним почти целых полдня – это казалось ей настоящим подарком судьбы, особенно после всех ее страданий от разлуки с ним и терзаний по поводу невозможности их встречи. Но она вспомнила о слугах, которые направлялись в это время в Друю, и сказала ему об этом. - Не волнуйтесь, - ответил ей Палевский. – Туда французы еще не дошли и вряд ли появятся там в ближайшие дни. - Но ваш адъютант сказал, что ехать в Друю опасно, - напомнила ему Докки. - Ему нужно было привезти вас ко мне, - он пожал плечами. – Годился любой предлог, чтобы вы с ним поехали. Она только вскинула на него глаза, не в силах сердиться на него за подобное самоуправство. Палевский улыбнулся. - Я хотел вас видеть, - сказал он и только собирался что-то добавить, как вдруг повернул голову и крикнул: - Ну, что там у вас? - Ваше превосходительство, - из-за деревьев выглянул офицер. – Карты привезли. - Наконец-то! Давайте их сюда. Офицер подошел и положил на ствол сложенные стопкой карты. Палевский стал их просматривать, а Докки, получив возможность рассмотреть его получше, не могла отвести от него глаз. Его волосы были чуть взлохмачены, на подбородке выступила небольшая щетина, что придавало ему несколько расслабленный, домашний вид. Как и отсутствие шейного платка, и расстегнутые верхние пуговицы мундира, через который были видны края воротника белой сорочки. Один эполет мундира был поломан, вернее, рассечен, и Докки испугалась, что он ранен. Она беспокойными глазами посмотрела на него, но убедилась, что он легко двигает плечом, разворачивая в этот момент свои карты, которые, казалось, для него сейчас были важнее всего. - Хорошо, - удовлетворенно сказал Палевский. – Вот эту передайте начальнику штаба корпуса, остальные – в бригады. Когда офицер ушел, он повернулся к Докки. - Во всей армии не хватает карт местностей, по которым она проходит. Сколько угодно карт Азии и Африки, а о картах русской Польши никому и в голову не пришло побеспокоиться. Вот так мы почти год готовились к войне. - Вы не ранены, - Докки осторожно коснулась его разрубленного эполета – ее сейчас это волновало куда больше карт. – Это в этой стычке с французами, которые напали на вас сегодня? - А вы видели?! – вскинулся он так сердито, что она сразу осеклась. «Ему нельзя напоминать о том, что я была на дороге во время сражения, - подумала она. – Он сразу начинает раздражаться, будто одна мысль об этом для него невыносима». - Не ранен, - сказал он, вновь посмотрел на деревья и кивнул головой. На поляне показался другой офицер, который принес им флягу с водой, две кружки и нарезанный ломтями хлеб с вяленым мясом - Горячая еда будет только вечером, - извинился Палевский перед Докки. – Сейчас по-походному. Перекусим и поедем. Но перекусить ему толком не дали, потому что из-за деревьев то и дело появлялись офицеры с докладами и вопросами, на которые он постоянно отвлекался, потом привели пленного французского офицера, и Палевский на превосходном французском языке (что было в порядке вещей в светском обществе, но что почему-то особенно восхитило Докки) задавал тому вопросы о численности неприятельских корпусов, о резервах, о каком-то Удино и Мюрате. Докки, впрочем, особо не прислушивалась к этим разговорам, а с аппетитом уплетала и хлеб, и мясо, наслаждаясь едой впервые за последний месяц, на протяжении которого она почти не могла есть. Палевский с ухмылкой подталкивал к ней все новые ломти с таким выражением лица, будто ему доставляла удовольствие ее ненасытность.

Цапля: Автор опять недоволен собой и штабелем, подталкивающим его к выкладке новых наслаждений Палевским. apropos спасибо! за этот ми-изерный кусочек-дополнение, каплю драгоценного наслаждения генералом, читающим карты, занимающимся мужской работой. Ничего, мы рядом посидим, посмотрим, повздыхаем, вместе с Докки, так вот по-женски, любуясь на нашего усталого героя... Нам ведь, как и Докки - немножко нужно, всего-то тридцать пять верст рядышком.. apropos пишет: Палевский с ухмылкой подталкивал к ней все новые ломти с таким выражением лица, будто ему доставляла удовольствие ее ненасытность. Мужчинам нравится, когда у женщины хороший аппетит

Леона: apropos Ломка снята! Наслаждения непередаваемые! Ну наконец-то наш несравненный во всей своей красе походной! apropos пишет: Его глаза при этом так красиво сверкали. От этих глаз с ума сойти можно! apropos пишет: Я хотел вас видеть Ну наконец-то он это произнёс! apropos я надеюсь, ты не станешь рисовать все карты, которые привезли Палевскому?

Джастина: apropos пишет: Ну, и кусочек еще дописала хороший кусочек, но мало лежу болею, читаю все подряд, а душа просит Водоворота

Цапля: Джастина пишет: лежу болею, читаю все подряд, а душа просит Водоворота Выздоравливайте! А пока автор в задумчивости правит выложеные кусочки, штабель будет фантазировать на тему "Как же закончится путешествие Докки и Палевского?" Делиться мыслями и версиями, не оказывая давления на автора, разумеется - поощряется

Леона: Цапля пишет: штабель будет фантазировать на тему Ох, какой простор для фантазии! Уже 33 варианта придумала. А там же где-то ещё Швайген недалеко? Или я ошибаюсь? Подозреваю, что он ещё не сыграл своей роковой роли. Джастина поправляйтесь! apropos прими к сведению:Джастина пишет: душа просит Водоворота Желания больных следует удовлетворять!Цапля подтвердит!

Хелга: apropos Наиприятнейше наблюдать мужчину, занятого делом. Карты, распоряжения, ответсвенность, а рядом еще и женщина, которая задела сердце и о которой можно проявить поистине мужскую заботу. Цапля пишет: штабель будет фантазировать на тему "Как же закончится путешествие Докки и Палевского?" Море вариантов, тем более отношения развиваются в такой суровой ситуации. Может произойти что угодно.

Цапля: Леона пишет: Цапля подтвердит! Цапля подтвердит что угодно, и под присягой поведает, о чем говорил архангел Гавриил с Гришкой Самозванцем на польской границе , только бы это ... ну, сами понимаете. надеюсь, что автор тоже... понимает Леона пишет: А там же где-то ещё Швайген недалеко? А я чего-то Швайгена списала со счетов Препятствий у наших героев и так море - и главное - война Вот сейчас расстанутся оне, и ...когда свидятся, кто знает? Или?.. не расстанутся? apropos ?.. ведь вариант возможен, игде-то даже исторически достоверен?

apropos: Элайза Элайза пишет: какой пропорции ты собираешься соблюдать жанр стандартного ЛР, а в какой - придерживаться, по мере возможности, "реалистического правдоподобия". Ха... Сложный вопрос, потому как, если придерживаться реалистического правдоподобия , то эта история должна быть драмой, и уж точно без хэппи-энда. Но коли это ЛР, то неправдоподобный конец истории подразумевается само собой. Как и многое прочее в развитии сюжета. С другой стороны - это уж точно не мистика, не "романтизм" в духе сестер Бронте с голосами и проч. Поэтому, чувствую, придется мне вороную лошадь махнуть на гнедую. Элайза пишет: Литературная стилизация - одна из самых сложных категорий в писательстве, на мой взгляд. Это я уже поняла и сама не рада, честно говоря. Если я еще могу как-то подделать речь представителей светского общества (хотя стараюсь не злоупотреблять, иначе текст будет выглядеть очень искусственным), но, как я уже писала, - речь "простого" народа для меня ужасный камень преткновения (как, оказывается, далека я от народа!! ) Но уже начала составлять словарик выражений слуг по Пушкину и Толстому (пока), потом на Гончарова, видимо, перейду. Элайза пишет: критика наша тоже вполне дилетантская - исключительно на уровне каких-то личных ощущений. Ну, ты ж у нас профессионал! Понятно, что у любокого критика (и даже Белинского) также присутствовал суъективный в чем-то подход к оценке произведений. Но я, увы, не Пушкин. Элайза пишет: могу свои ощущения и сомнения и вовсе держать при себе Не держи! Вот не делай этого, пожалуйста. Я уже писала, что для меня ценны все тапки и все замечания, в том числе, твои (посуди сама, если бы не ты, у меня Афанасьич до сих пор разговаривал бы смесью французского с нижегородским.) И еще о критике. Обращаюсь ко всем моим читателям и потенциальным тапкометателям. Девочки! Если я прошу кидать тапки, а потом начинаю по тому или иному замечанию спорить, отстаивать свою точку зрения или просто канючить по принципу "может, не надо?" (как в Операции Ы канючил Смирнов, когда Шурик начал его хлестать по мягкому месту: - Может, не надо? - Надо, Федя, надо!"), то это вовсе не говорит о том, что я не обращаю внимания (или сопротивляюсь, или - еще хуже - обижаюсь) на ваши замечания. Напротив, я рада всем критическим замечаниям. И они меня - с вашей помощью - заставляют возвращаться к указанному фрагменту, обдумать его еще раз, и переделать - или не переделать - уже по своему, авторскому усмотрению. Т.е., если кто-то ждет, что я тут же буду переделывать текст, какие-то фразы или слова именно так, как мне советуют, то, увы, это будет не всегда, и не может быть всегда, потому как иногда автору что-то по-своему виднее. Например, когда речь идет о пропущенной букве, опечатке - понятно, тут же исправляю. В каких-то случаях я могу принять не именно предложенный вариант, а переделать его на свой лад. В каких-то -оставить в том виде, в каком есть, потому как после замечания и обдумывания данной фразы, слова, фрагмента, я могу прийти к выводу, что в данном случае, в данном контексте подходит именно мой вариант, а не чей-то другой. Или, наконец, принять полностью подсказку и воспользоваться ею. В то же время, я безмерно благодарна всем моим тапкометателям и умоляю их продолжать "разборы", потому как каждое ваше замечание идет только на пользу как автору (заставляет его остановиться и оглянуться), так и самому произведению.

Леона: Вот мне почему-то тоже логически кажется, что они должны расстаться. Но гипотетически... И если отвлечься от логики... Хоть автор у нас - гений логики... Цапля пишет: ведь вариант возможен Ну ведь не было бы романа, если бы они не встечались в тех обстоятельствах, где это логически абсолютно невозможно!!!

Леона: apropos пишет: умоляю их продолжать "разборы" Ты только давай нам то, что надо разбирать!

Цапля: apropos хорошо сказала Тапки нужны и важны, ибо они - продукт умственных усилий читателей. Леона пишет: Ты только давай нам то, что надо разбирать! Вот именно

Джастина: Я тоже думаю, что они должны расстаться, ведь война "любить и страдать, страданьями душа совершенствуется" (с) чтобы потом, пережив все преграды, в том числе и войну, встретится и больше не расстоваться Леона, Цапля, за сочувствие спасибо



полная версия страницы