Форум » Виленские игры. Временный раздел » Александр Первый » Ответить

Александр Первый

apropos: Материалы о государе-императоре.

Ответов - 5

apropos: Портреты, биография

apropos: Александр I в Вильне 15 – 24 апреля. Вильна стала центром русской политики. Вслед за императором сюда прибыли: государственный канцлер Румянцев, председатель государственнаго совета Кочубей, обер-гофмаршал двора гр. Толстой, генерал Аракчеев, министр полиции Балашев, адмирал Чичагов, статс-секретарь, вице-адмирал Шишков; 22 апреля прибыли ольденбургские принцы Георгий и Август, 23 — великий князь Константин Павлович, а 27 апреля — генерал от инфантерии Римский-Корсаков, назначенный литовским военным губернатором на место Бенигсена, которому велено состоять при особе его величества. Вильна в 1812 году. Титульная страница 15 апреля государь принимал в виленском дворце духовенство, военныя и гражданския власти, знатнейших дворян, членов университета, купечество и еврейскую общину и со всеми присутствовавшими всемилостивейше разговаривал. Для дворянства и властей был сервирован завтрак. 18 апреля император посетил Бенигсена в Закрете. Того же дня в Вильну пришло известие, что маршал Даву уже на Висле. 20 апреля виленский губернский предводитель дворянства был награжден орденом св. Анны I степени, а профессор университета Голянский, за свои научные труды, орденом св. Анны II степени 1). В день Пасхи (21 апреля) государь присутствовал при богослужении в дворцовой церкви, совершенном архиепископом Серафимом, и принимал обычныя поздравления. В первый день Пасхи, на Погулянке был большой смотр гарнизону г. Вильны, состоявшему из 2 бригад и 4-х пехотных дивизий. Государь остался доволен смотром, и в приказе по 1-й западной армии (от 21 апреля 1812 г., за № 18) было объявлено начальствующим лицам высочайшее благоволение. Нижним чинам пожаловано по рублю и по фунту говядины на каждаго. 24 апреля всемилостивейше пожалован полугодовой оклад жалованья всем генералам, штаб и обер-офицерам и прочим чинам. Не все смотры вызывали благоволение императора. 26 апреля государь смотрел вступившую в Вильну 1 артиллерийскую бригаду, состоявшую при 1 гренадерской дивизии, но остался крайне недоволен состоянием бригады; командиру бригады полковнику Глухову был объявлен высочайший выговор, и он был смещен с должности бригаднаго командира (приказ по 1-й западной армии от 26 апреля, за № 21). На третий день Пасхи (23-го апреля) дворянство дало в честь императора в доме Паца (ныне окружной штаб по Большой улице) торжественный бал 2). В числе украшений был транспарант) в зале, изображавший коленопреклоненнаго гения, благоговейно приносившаго дань императору, сидевшему на троне. При этом — соответствующие стихи, в которых Александр I по доброте сравнивался с римским императором Титом. При входе императора была исполнена торжественная кантата. Государь с супругою генерала Бенигсена, урожденной Андржейкович, открыл бал польским танцем. Когда гости пошли к ужину, государь не принял в нем участия и оставил собрание. После бала, 24 апреля, император пожаловал многих девиц - аристократок польскаго происхождения — званием фрейлины императрицы, а юношей — званием камер-юнкеров. Этой чести были удостоены между прочим: Иосиф Сулистровский, Николай Абрамович, Константин Тизенгаузен и Игнатий Ляхницкий. Две недели спустя, того же звания удостоился и Карл Пржездецкий — свенцянский предводитель дворянства. Смотр войск в Жмуди 24 – 30 апреля и 8 – 31 мая. В тот же день (24 апреля) император выехал из Вильны и осматривал в сопровождении военнаго министра Барклая де-Толли, корпус Витгенштейна, находившийся в Жмуди. Император остался доволен войсками и благодарил начальников всех частей. Только 17 артиллерийская бригада не удостоилась высочайшей благодарности, вследствие того, что главнокомандующий, сопровождавший государя, «заметил в 17 артиллерийской бригаде встретившийся ему на марше совершенный безпорядок: лошадей чрезвычайно худых и обоз, разбросанный по дороге. Вильманстрандский пехотный полк хотя и получил высочайшую благодарность, но главнокомандующий сделал «наистрожайший выговор шефу Вильманстрандскаго пехотнаго полка, господину генерал-маиору Тучкову 3-му, опоздавшему притти в назначенное сборное место и заставившему другия войска полтора часа себя дожидаться» 3). Император оказывал большое внимание жмудским помещикам и особенно любезно принял жмудскаго епископа князя Гедройця. По пути посетил помещика мейшагольскаго имения Онуфрия Гоувальда. Простота в обращении императора, его доступность и беседы с случайными встречными дали основание для многих разсказов анекдотическаго, малодостовернаго характера. Проезжая около Вилкомира, государь целый день отдыхал в имении Товяны, принадлежавшем гр. Морикони, — уже преклонному старику, находившемуся в параличе. Госпожа Морикони пригласила избранное общество для развлечения государя, который садился со всеми за общий стол, но отказываясь от сельских развлечений. В Вилкомире государь был встречен командиром второго корпуса генералом Баговутом, посетил Шавли, Тельши, Плунгяны, где оказывал милостивый прием самогитским помещикам и, между прочим, очень любезно принял католическаго епископа. Шавельский подкоморий Евстафий Храповицкий был возведен им в звание камер-юнкера. 30-го апреля государь тем же путем вернулся в Вильну, при чем в Мейшаголе был встречен генерал-адъютантом Строгановым. На обратном пути Гоувальд вторично просил монарха осчастливить присутствием его дом. В ознаменование высокаго посещения Гоувальд поместил мраморную доску в стене той комнаты, в которой завтракал император. «Таблица эта до сих пор хранится на том же самом месте в Мейшагольском доме», замечает очевидец последующаго времени 4). Конечно, политическия соображения побуждали императора быть особенно любезным с поляками, которые в то время составляли крупную общественно-политическую силу в северо-западном крае. Но, независимо от политических соображений, обаяние императора во всем блеске выразилось во время объездов по краю, вследствие необыкновенной привлекательности манер, обхождения и характера государя. «Всякий имел к Александру I свободный доступ, и всякий мог свободно его лицезреть: то прогуливающимся по чудным окрестностям Вильны, то делающим, смотры войску, котораго в этот год в городе было видимо-невидимо», замечает один свидетель виленских событий в 1812 г. 5). Перваго мая император Александр был восприемником сына Бенигсена в его загородном дворце в Закрете, где по этому поводу был дан танцевальный вечер. Не питая надежды на сохранение мира, — о чем император определенно писал из Вильны своей императрице-матери, — государь значительную часть времени посвящал военным делам. 8-го мая он осмотрел в Троках войска, бывшия под начальством Коновницына. 15 мая император делал смотр войскам в Эйшишках. 16 мая уехал в Гродну для осмотра стоявшаго там корпуса. В местечке Эйшишках был осмотрен корпус графа Шувалова, а в мест. Шучине — артиллерия. 22-го мая государь производил смотр войскам Витгенштейна в Шавлях. Кончив осмотр первой армии, государь предполагал отправиться к третьей армии (Тормасова) в Луцк, но изменил решение. 31 мая произведен был смотр войскам в Троках. В тот-же день император вернулся в Вильну. В свободное время император в сопровождении генерал-адъютанта графа Ожаровскаго любил ездить по окрестностям Вильны. Для присмотра за лошадьми на некотором разстоянии за ними следовал придворный конюх. Особенно любил посещать император Верки. Любуясь живописной природой Верок, император не раз высказывал желание построить здесь дворец и приезжать сюда летом на два месяца для отдыха 6). Нравился Александру I также и Закрет. Он предполагал купить дворец и имение 7). Во время пребывания императора в Вильне обнаружилось пребывание в городе французских шпионов. Де-Санглен поручил виленскому полициймейстеру Вейсу следить за всеми приезжающими в Вильну, а сам начал посещать известный тогда ресторан Крешкевича (теперь гостиница Гана). Его внимание вскоре привлек крайне развязный поляк, назвавшийся Дранжевским. Санглен познакомился с ним и, выведав, что нужно было, приказал Вейсу произвести в его квартире обыск. Под полом и в дымовой трубе квартиры были найдены записки Дранжевскаго о нашей армии, генералах, разныя военныя инструкции и др. Дранжевский был арестован и выдал товарищей. Вейс за распорядительность получил орден Владимира 4-й степени. http://www.russianresources.lt/archive/Vilnius/Kudrin_3.html#4p

apropos: IV. Граф Луи де - Нарбонн в Вильне. Безуспешность его миссии Посол Наполеона в Вильне. Наполеон сознавал все трудности войны с Россией. Прощаясь с префектом полиции Пакье он признался, что предстоящее предприятие — «самое великое, самое трудное, на которое он когда-либо решался. Однако нужно довести до конца то, что начато» 8). В письме к вюртембергскому королю (2 апреля 1811 г.) Наполеон решительно заявляет, что «война начинается против его желания (императора Александра), против моего собственнаго, против интереса Франции, так же как и России. Я часто был свидетелем подобных фактов, что опыт прошедшаго открывает мне будущее» 9). В виду исключительной важности начинаемой кампании, Наполеон послал в Вильну одного из самых видных своих друзей, генерал-адъютанта графа Луи де-Нарбонна. Ему было поручено секретно выведать план военных действий русской армии, а также разузнать настроение Литвы, войти в тайныя сношения с видными и влиятельными представителями польскаго общества в г. Вильне, собрать сведения о нашей армии и пр. Но главным образом, он должен был узнать, не двинется ли с своих позиций русская армия, и не откроет ли она первая кампании? Наполеон, готовясь к открытие военных действий и двигая великую армию к берегам Вислы и Немана, ожидал, что русские предупредят его и вторгнутся в восточную Пруссию и герцогство Варшавское, которыя были им намечены, как исходный пункт вторжения в пределы России. Такое движение русских войск было очень желательно Наполеону: пользуясь превосходством своих сил, он имел бы на своей стороне все военныя преимущества. Но русские далеки были от таких планов, и Нарбонн с сожалением писал: «Мы не настолько счастливы, чтобы они (русские) думали об этом» (т. е. о движении за границу). Оффициально Нарбонн приезжал в Вильну для того, чтобы поздравить императора Александра I с прибытием в гор. Вильну и заявить, что император французов вовсе не желает войны, согласен мирным путем уладить все возникшия недоразумения и просит русскаго императора следовать договорам, заключенным в Тильзите и Эрфурте. Не успел еще Нарбонн выехать по назначение, как один еврей, ездивший в Варшаву, сообщил де-Санглену (начальнику полиции) о предстоящем приезде посла в гор. Вильну 10). Это дало возможность де-Санглену следить за Нарбонном с момента его проезда нашей границы «чрез Посвентскую рогатку», в 9 часов вечера, 4 мая. В Ковне его встретил ковенский полициймейстер майор Бистром, который «долгом почел препоручить прибывшему сюда виленскому квартальному офицеру Шулимберху проводить до Вильны и по тракту делать всевозможное вспомоществование и вежливостию, при чем иметь за ним скрытый надзор» 11). Граф де-Нарбонн прибыл в Вильну в 9 часов утра, 6 мая. При нем были: капитан Сабастиани, поручик Роган Шабот, курьер Гаро, камердинер Гранто, лакеи: Мере и Пери. «В 10 часов утра проехал генерал Нарбонн к Его Величеству во дворец и был у канцлера Кочубея, писал Санглен. 11 — возвратился в квартиру. 12 — были все дома. 1 — ходили капит. и поручик по городу по парадному месту под Замковыя ворота и через Св. Янскую улицу домой пошли» 12). 7 мая Нарбонн, к 2 1/2 часам дня был приглашен во дворец к государю на аудиенцию, а затем к высочайшему столу. Александр I указал на неосновательность претензий и неудовольствий Наполеона I. — Указав на лежавшую карту России, Александр сказал Нарбонну: «Я не ослепляюсь мечтами, я знаю, в какой мере император Наполеон — великий полководец, но на моей стороне, как видите, пространство и время. Во всей этой враждебной для вас земли нет такого отдаленнаго угла, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России». Прибытие Нарбонна вызвало среди виленских обывателей различные толки. Конечно, от виленских обывателей не могло укрыться, что Нарбонн часто посещал министра Румянцева, который жил на Скоповке, в доме Сулистровской. По поводу этих посещений говорили различно... Ни император, ни его приближенные ни одним движением не выдавали своих настроений. Император казался спокойным... Нарбонн должен был согласиться, что его миссия безуспешна. Об этом он откровенно сознавался, говоря: «Александр так тверд в своих убеждениях, доводы его так сильны и логичны», что он не мог ничего ему ответить, «кроме пустых придворных фраз». После аудиенции Нарбонну была пожалована золотая табакерка из императорскаго кабинета, но, вместе с тем, ему дали понять, что дальнейшее пребывание его в Вильне неудобно. На другой день, в 6 часов и 33 мин. вечера, Нарбонн выехал в Варшаву. На прощанье он зашел к Румянцеву. Перед тем как сесть в экипаж, он сказал повышенным голосом: — „Ainsi nous aurons la guerre! 13) Слова эти разнеслись по городу и произвели впечатление. О войне заговорили, как о ближайшем факте. Хотя, впрочем, говорили, что Нарбонн еще вернется в Вильну с дополнительными условиями, более приемлемыми для русских. Выслушав отчет Нарбонна о поездке в Вильну, Наполеон сказал: «Хотят войны, я ее начну»... Немедленно было отдано приказание двигаться войскам к русским границам. 16 мая (28) Наполеон выехал из Дрездена в Познань (Кенигсберг), присоединил эту область к Франции и поспешил с главной своей квартирой к Неману. Резолюция на прошении капитана Тарабры с собственноручной подписью импер. Наполеона. „Accordé. Renvoyé au ministre des finanses. — Moscou le 11 octobre 1812 N(apoleon): № 1970 Резолюция на прошении капитана Тарабры с собственноручной подписью импер. Наполеона. „Accordé. Renvoyé au ministre des finanses. — Moscou le 11 octobre 1812 N(apoleon): № 1970 В переводе: «Согласен. Направить министру финансов. Москва. 11 октября 1812 г. Н(аполеон). № 1970. (См. Акты Вил. Арх Ком т. ХХХII, стр. 508, № 910). V. Настроение общества. Бал в Закрете. Выезд императора. Выступление русских из Вильны Виленския настроения. Настроение русскаго общества, приковавшаго свое внимание к Вильне, было далеко не оптимистично, судя по немногим, впрочем, запискам разных лиц. «Пишут из Вильны, говорит Бакунина, что занимаются разводами, праздниками и волокитством, от старших до младших, по пословице: игуменья — за чарку, сестры — за кувшин. Молодые офицеры пьют, играют и пр. Все — в бездействии, которое можно почти назвать столбняком, когда подумаешь, что неприятель самый хитрый, самый счастливый, искуснейший полководец в свете исполинскими шагами приближается к пределам нашим; 300.000 воинов — под его предводительством» 14) «Злодей целаго света — Наполеон Бонапарт, говорит другой современника, заключает Тильзитский мир, основанный на теперешней нашей погибели; после него готовится 18 месяцев, на поражение наше собирает свои и посторонния силы, действует на глазах наших по берегам Вислы и Немана… Нам сказывают, что беда вам будет, а от нас для переговоров ездит дурак Румянцев. Через Неман наводятся понтоны, а государь в Вильни жалует крестами поляков, принимает их в камердеры» 15). Очевидца Шишкова, бывшаго в Вильни, поражало много несообразностей. Его удивляло, напр., что государь говорил о Барклае, как главном распорядителе войск, тогда как сам Барклай отказывался от такой роли. «Могло-ли, — удивляется Шишков, — такое разноречие служить к благоустройству и пользе?» Не менее удивляло Шишкова и то, что мы зашли в Вильну и «завезли запасы, предполагая оставить оную без всякаго сопротивления»... «Зачем итти в Вильну с намерением оставить ее и нести как бы на плечах своих неприятеля внутрь России?.. Разве бы неприятель, без отступления нашего, не пошел к нам? И к чему иному отступление сие, весьма похожее на бегство, могло служить, как не к тому, чтобы слухами о нем разливать повсюду страх и ужас?» Шишков был свидетелем, — как цесаревич Константин Павлович обучал солдат. Великий князь показывал им, в каком положении держать тело, голову, грудь, где у ружья быть руке и пальцу, как красивее шагать, повертываться и т. п. «То ли время теперь, — думал Шишков, — чтобы заниматься такими мелочами!..» «Казалось, великий князь угадал мою мысль, потому что взглянул на меня и сказал: — «Ты верно смотришь на это, как на дурачество». «Вопрос сей, — говорит Шишков, так смутил меня, что я, ничего не отвечая, только низко поклонился» 16). По случаю заключения Бухарестскаго мира, Александр написал Наполеону собственноручное письмо. Хотя оно и не было послано, так как французы уже вошли в Россию, тем не менее оно представляет новое доказательство миролюбивой политики Александра. «Я всегда готов вступить в переговоры, писал император, — и если ваше величество питаете одинаковыя со мною чувства, то возможно еще отклонить войну. В таком случае лица, снабженныя необходимыми полномочиями, могут собраться в месте, относительно котораго легко войти в соглашение... От вашего величества зависит в настоящее время избавление человечества от несчастия новой войны» 17). Общеевропейское мнение было не на стороне русскаго императора. В Европе никто не ожидал от него решительных действий. Сомневались, чтобы он мог удержаться на высказанной им точке зрения и провести ее в практику. Все дипломаты и военные деятели, начиная с Наполеона, думали, что одно победоносное сражение заставит Россию подчиниться требованиям Франции. Немецкий политик (Гнейзенау) высказался, например, по поводу предстоящей кампании таким образом: — «Я всего ожидаю от малодушной слабости Александра. После перваго потеряннаго сражения он уступит все земли по Двине и Днепру, после второго — Петербург и Москву и удовольствуется Казанью и Астраханью» 18). Но враги ошиблись в расчетах У императора, который действительно своими личными частными поступками иногда давал основание предполагать в себе склонность к нерешительности, на этот раз проявилась необыкновенная энергия. Бал в Закрете. Быть может, для того, чтобы несколько отвлечь императора от неприятных дум, генерал Бенигсен дал (12-го июня стар. ст.) в Закрете, в своем загородном дворце, бал от своего имени и от лица адъютантов главной квартиры 19). Так как помещение не могло вместить всех гостей, то решено было устроить танцы на открытом воздухе. С этой целью в саду, на берегу реки Вилии, строилась деревянная галлерея. Постройку возводил Шульц, профессор архитектуры при виленском университете. Рабочие говорили профессору, что здание ненадежно, что оно словно висит в воздухе... Граф Шуазель прямо заявил Шульцу, что если здание и будет принято комиссией после осмотра, то он всеми силами постарается воспрепятствовать и отклонить Государя от входа в павильон. Шульц не обращал внимания на предупреждения, которыя сбылись: ровно в полдень 9 июня, когда рабочие были на обеде, постройка рухнула 20). Обломки развалин убрали и танцы происходили на паркетном полу, обставленном вместо стен цветами и померанцевыми деревьями. Торжество привлекло массу зрителей. Шульц под впечатлением события кончил самоубийством: бросился в Вилию и утонул 21). Император прибыл на бал с своей свитой раньше девяти часов и был встречен при входе во дворец хозяевами. Бал был открыт польским танцем государя с генеральшей Бенигсен. «Вечер был дивный, — пишет одна из гостей бала, — легкия облака как будто предохраняли нас от ярких лучей заходящаго солнца. Толпа народа, хлынувшая из города, разсыпалась по парку и по берегу реки; живописныя фигуры их заканчивали картину, оживленную нашими бальными туалетами, живописными костюмами и блестящими мундирами кавалеров». Де-Санглен в своих записках пишет, что до бала 22) императором была получена эстафета из Ковны с известием, что Наполеон начал переправу 23). Он немедленно о том доложил государю. — «Я этого ожидал, — отвечал Александру, — но бал все таки будет» 24). Известие о начале войны. Отъезд императора. Известие о вторжении Наполеона произвело впечатление на императора. Для вида он остался некоторое время на балу, а затем незаметно удалился, не показав, впрочем, ни малейшаго безпокойства... Большую часть этой знаменательной ночи государь провел в работе с наиболее приближенными лицами. Шишкову он поручил написать приказы армии и рескрипт фельдмаршалу графу Салтыкову в Петербург. Государь подписал бумаги без изменения. Рескрипт Салтыкову, как известно, заключал в себе знаменательныя слова: «Не положу оружия, доколе ни единаго неприятельскаго воина не останется в царстве моем». Призвав в 2 часа ночи министра полиции Балашева, государь вручил ему собственноручное письмо императору французов. — «Объяви Наполеону, сказал государь, что ежели он намерен вступить в переговоры, то они сейчас могут начаться, с одним условием, чтобы армии его вышли за границу. В противном же случае, даю слово, покуда хотя один вооруженный француз будет в России, не говорить и не принять ни одного слова о мире». Балашев (утром 14-го) в сопровождении трубачей-казаков и полковника Орлова отправился в путь по ковенскому тракту. Ранним утром, 14 (26) июня император выехал из Вильны в Свенцяны. Здесь он призвал к себе графа Аракчеева 25) и просил опять вступить в управление военными делами. «С онаго числа. — пишет граф Аракчеев, — вся французская война прошла через мои руки: все тайныя повеления, донесения и собственноручныя повеления государя императора» 26). За государем велено следовать губернским предводителям дворянства: Сулистровскому, князю Любецкому и Рокитскому, составлявшим главный продовольственный комитет. Лишь на другой день виленцы узнали, что императора не было в городе, и что война — неизбежный факт ближайших дней. Рескрипт Салтыкову экстренно был отправлен в Петербург. «Некоторые люди находили, говорит Вигель в своих записках, что рескрипт этот показывает большую робость, потому что Наполеон в нем не был разруган. Я заметил им, что человек, который говорит, что не положит оружия, пока единый неприятель не останется в земле его, напротив, должен быть исполнен твердости и решимости» 27). Жалуется также Вигель, что «рескрипт был от 13 июня из Вильны, пока он дошел до Петербурга, оттуда до Москвы, там перепечатан и по почте у нас получен, прошло 18 дней» 28). Очищение русск. войсками Вильны. Известие о приближении Наполеона к Вильни застало русских неподготовленными. Как всегда, обывателями преувеличивалась опасность. Для этого было, впрочем, полное основание — превосходство неприятельской армии... Военный министр, оставшийся в Вильне, получил распоряжение отступить и управлять движением отступающей армии. Заботы об удовлетворении нужд армии лежали на гражданском губернаторе Лавинском. Из города поспешно выезжали семейства военных, чиновники, обыватели; из учреждений вывозили архивы, казначейство и пр. Виленский губернский казначей Пузыревский немедленно представил своему начальству рапорт о необходимости подвод для вывоза денег, хранившихся в государственном казначействе. Получив разрешение, он нагрузил около 20 телег разнаго рода монетами и в сопровождении 40 человек солдат отправился по дороге на Свенцяны и Видзы. После четырехнедельнаго путешествия, соединеннаго с большими препятствиями, он прибыл в Новгород, где сдал в исправности все деньги в казенную палату 29). В полном порядке 14 июня все корпуса первой армии отступали к Свенцянам. Барклай де-Толли оставался в Вильне до самаго последняго момента и оставил город, когда в окрестности появились первые неприятельские отряды. Еще 15 июня утром Барклай де-Толли писал императору Александру в Свенняны: «Не хочу отступать, пока достоверно не узнаю о силах и намерениях Наполеона. Не видя перед собой превосходнаго неприятеля, не почитаю нужным отходить назад». В ответ на это император писал: «Берегись, чтобы вас не обошли в Вильне. Неприятель может перейти Вилию ниже Вильны»... Один из участников похода, оставивший «Походныя записки артиллериста» и скрывший свою фамилию под инициалами «И. Р.», дает нам ценныя строки о настроении русской армии в описываемые дни. Приказ о начавшейся войне был встречен войсками с энтузиазмом. «Война! вскричали офицеры, весьма тем довольные, и воинственная искра пробежала электрически по жилам присутствующих!.. Если бы знал тогда Наполеон, сколько было духа и охоты в русских подраться с его войсками, не страшась их множества, еслиб Наполеон знал решительность нашего императора и твердость русскаго народа!» восклицает автор записок. 3 и 4 корпуса со всеми мерами предосторожности и в полной боевой готовности стали бивуаком на Погулянке. «Здесь увидели мы большое собрание войск и услышали разныя вести о вторжении французов; говорили, что многие поляки нам изменили, перебежав к Наполеону, и что от всех их ожидается возмущение. Такия новости были неприятны, однако при виде собранных войск мы не страшились неприятелей. Из окрестных селений, впереди нас находившихся, казаки сгоняли в лагерь множество рогатаго скота, который раздавали в полки на порции. Все принимало военный вид: странная смесь разнаго рода войск, обоза, артиллерии, с лошадьми и скотом, всеобщее движение взад и вперед, звук оружия, мычание волов, ржание коней и говор солдат — представляли любопытное зрелище для тех, кто в первый раз вступал на военное поприще. Окрестности дымились от бивуачнаго огня. К вечеру перед лагерем загорелась корчма; пылающий огонь среди зеленаго кустарника, при последнем луче заходящаго солнца, увеличивал красоту воинственной картины. Взоры мои развлекались многими предметами, которые своею занимательностию погрузили меня потом на несколько минуть в мрачную думу... В сумерки нашу артиллерию повели на левый фланг, в первую линию». «Следующаго дня (15 июня) восходящее солнце осветило российское неустрашимое воинство в боевом порядке перед Вильною. С первым лучем дневного светила, во всех полках музыка с барабанами возвестила зорю. У каждаго воина кипел дух брани за родину. Утренний холод освежал мужественныя лица солдат. Важная тишина и спокойствие в лагере скрывали в себе нечто страшное. С пробуждением всех началась воинская деятельность: разводы по караулам, дежурство и проч.; команды с артельными котлами гремели к речке за водою, задымились кухни, и заварилась солдатская кашица». «Наша рота артиллерии стала в боевом порядке на самом конце леваго фланга первой лиши, на возвышении, с котораго открывалось вдоль все расположение войск обоих корпусов. Впереди от линии, на дальнее разстояние простирался частый кустарник; назади оставался город. Утренний звон колоколов возвещал печальную молитву жителей, ожидавших своей участи. Страшный гул носился по всей окрестности. Мы стояли готовые к бою, в каком-то ожидании, и помышляли о неприятеле, который таился перед нами, казалось, он пробирается в тишине через кустарник, скоро сделает нападение»... «Целый день простояли мы благополучно на месте. Слышно было, что французы в 20 верстах от нас, при Новых Троках, стягивают войска, а потому ожидали мы, что непременно завтра у нас будет сражение; но ввечеру получили приказ — ретироваться» — так заканчивает разсказ о своем пребывании в Вильне поручик И. Р. 30). Любопытны свидетельства очевидцев о настроении виленцев в дни выхода (14—16 июня) русских из Вильны. «В субботу приказано было, говорит современник события, чтобы все городския ворота были забаррикадированы, ставни закрыты, чтобы никто по улицам без дела не шатался. Все мы, как крысы, попрятались по норам и лишь иногда, кто посмелее, решались вылезать на улицу для разведок, но таких было немного, да и отходить далеко от дома опасались» 31). «Все по вечерам преждевременно запирались в своих домах, — говорит другой очевидец, — всякий приготовлял запас продовольствия на более продолжительное время, и все думали, что кровопролитное сражение вблизи города разрешит в скором времени мучительную неизвестность, в которой оставались его жители»... «На улицах не было шуму, потому что, по приказанию начальства, войска отступали со всевозможной тишиной. Но именно среди этой тишины бряцание оружия, топот лошадей и глухой стук тяжелых орудий, а также раздающиеся по временем голоса командиров, наполняли тревогой мирных жителей, которые в ночной одежде, без огня, пользуясь блеском звезд и луны..., у запертых окон безпокойно прислушивались к прологу ожидаемой драмы. К утру (16 июня) движение уменьшилось, а в восемь часов утра даже настала минута совершенной тишины» 32). Последний отряд, под начальством генерала князя Шаховскаго, вышел из Вильны, через Зеленый мост, в восемь часов утра; под команду офицеров, все повторявших слово «скорей»... Неприятель был недалеко, и опасения быть настигнутым казались вероятными. Пропустив через Зеленый мост последния отступавшия войска, Шаховский велел его взорвать. Прикрываясь с тыла рекой Вилией, он без боя, в полной безопасности, отступил на Верки, Решу и Любовну. В ином положении был наш ариергард, прикрывавший первую гренадерскую дивизию и отступавший через Антоколь. Здесь авангард французов, догнав отступавших казаков и егерей, завязал перестрелку. Во время перестрелки на Антоколе казачий полковник Ефремов пикой тяжело ранил принца Гогенлоэ, — а капитан французских гусар граф Октавий Сегюр был ранен и взят в плен. Это был первый француз-пленник, взятый русскими. Маиор Сухоржевский бросился на казаков и егерей, прикрывавших отступление корпуса Баговута, и тоже взял несколько пленных, которых, спустя два часа со времени вступления в город, отвели в св.-Казимировский монастырь 33). Интересны следующия строки свидетеля этого важнаго в истории Вильны момента. По выступлении русской армии из Вильны, в городе царствовала некоторое время мертвая тишина. Оцепенение это продолжалось не более часа, Затем в 11 часов утра проскакали два казака из Епископской (ныне Дворцовой) улицы по Свентоянской на Замковую. Это были те казаки, которые поджигали Зеленый мост. Мало знакомые с расположением города, они не знали, как попасть на Антоколь, чтобы догнать свои войска» 34). Свидетель прибавляет, что «два французских конных егеря погнались за ними, а как отступление уже было невозможным, то они были взяты в плен около самаго дворца» 35).


apropos: ПРИМЕЧАНИЯ Очерк Исследование Ф. А. Кудринского публикуется по отдельному изданию. Сохранены примечания автора. 1) Ректор университета — Ян Снядецкий (известный своим сочинением — «Теория органических соединений», где впервые затронуты были вопросы, впоследствии развитые английским ученым Дарвиным) неоднократно приглашался к высочайшему столу. К тексту 2) Есть известие, что бал 23 апреля был дан на Немецкой улице, в доме Миллеров. («Отрывок из записок виленскаго помещика». «Матер. для геогр. и стат. Виленской губ.». Спб. 1861 г., стр. 759). Но однако с этим мнением согласиться нельзя, в виду ясности указаний, что бал был дан в доме Паца, на Большой ул. Возможно, что в этот же день был другой бал или вечеринка в доме Миллеров, но государя там не было. К тексту 3) Приказ по 1-й западной армии от 1 мая 1812 г., за № 23. К тексту 4) «Отрывок из записок помещика Виленской губернии». «Материалы для географии и статистики России, собранныя офицерами генеральнаго штаба». «Виленская губерния». Составил генеральнаго штаба капитан А. Корево. С.-Петербург. 1861 г., стр. 760. К тексту 5) Лавринович: «Вильна в 1812 г.». «Истор. Вестн.» 1897 г., мес. декабрь, стр. 872. К тексту 6) Сохранилось известие, что император, возвращаясь однажды из Верок, хотел посетить Тринопольский монастырь ксендзов Тринитаров, но встреченный монах не пустил генералов, заметив, что «ничего там нет любопытнаго... а ксендз-министр отдыхает, и ключи у него». (Материалы для географии и статистики России. Спб. 1861 г., стр. 762). К тексту 7) Имение куплено было несколько позже за 100.000 руб. у Бенигсена, который приобрел его, будучи виленским генерал-губернатором, за 12.000 руб. у виленскаго епископа Массальскаго. («Дело архива виленск. генер.-губ. за 1813 г, № 142). К тексту 8) Memoir du chancelier Pasquier, t. I, р. 525. Шильдер, т. III. 374. Прим. 133. К тексту 9) Тэн: «Наполеон Бонапарт». Москва. 1883, стр. 103. К тексту 10) Полагают, что еврей этот был представлен Санглену виленскими евреями, как опытный сыщик. Бернацкий думает, что виленские евреи: во время Отечественной войны неоднократно давали нам весьма ценныя сведения, так, напр., о готовившемся возстании в Вильне в 1813 г. (Статья ген. Бернацкаго об Отечественной войне печаталась в «Виленск. Военн. Листке» 1911 — 1912 г.г.). К тексту 11) Рапорт Бистрома к главнокомандующему I западн. армии от о мая 1812 г., за № 295. К тексту 12) Сохранился любопытный, но маловероятный эпизод о похищении шкатулки Нарбонна с секретными бумагами во время пребывания посла в Вильне. Вечером того же дня, т. е. 6 мая, — к Нарбонну будто бы были приглашены для личных услуг два лакея (агенты де-Санглена), знавшие иностранные языки. Нарбонн получил от государя приглашение посетить театр. Уходя, он приказал прислуги окончательно разобрать его вещи и приготовить постель. Русские лакеи помогали графской прислуге. Когда из дорожнаго чемодана была вынута изящная небольшая шкатулка краснаго дерева, отделанная бронзой, один из лакеев заметил: «Вот так шкатулочка; видно, граф в ней прячет деньги». — «Нет, братья», — важно ответил камердинер Гранто: граф в ней возит бумаги, подписанныя самим императором». Русские лакеи все привели в порядок, а затем притащили несколько бутылок хорошаго вина с закусками, чтобы, «по русскому обычаю», угостить своих новых товарищей. Выпили... Развязались языки... Камердинер Гранто по секрету разсказал, что Наполеон I выехал в Дрезден, маршал Даву уже приближается к Неману, в Варшаве все говорят о присоединении Литвы к Польше и пр. Пьянее всех оказался один из русских лакеев. — «Ты, я вижу, совершенно пьян, и уже пора тебе проветриться на воздухе, авось несколько протрезвишься», — заметил ему его товарищ. — Лакей, шатаясь, вышел из комнаты, но за дверью выпрямился и начал прислушиваться. В этот момент поднялся шум, раздались крики «ура». Был предложен тост за Францию и за Наполеона. Лакей быстро направился в спальню Нарбонна, схватил шкатулку и стремительно выскочил на улицу, где его уже поджидал экипаж. Приблизительно через час он вернулся со шкатулкой и, крадучись, осторожно входил в прихожую. — «Не заметили?» — спросил он шопотом поджидавшаго товарища. — «Где уж тут заметить: все вдребезги пьяны и спят мертвецким сном. А насчет шкатулки все благополучно?» — «Все как нельзя лучше: копии сняты, и де-Санглен повез их во дворец к государю». Шкатулка была поставлена на свое прежнее место, и лакеи принялись убирать остатки бывшаго пиршества, а затем в прихожей стали ожидать возвращения графа де-Нарбонна. Когда, наконец, вернулся из театра граф, русские лакеи его раздели, уложили спать. Не отрицая положения, что политический шпионаж доведен был в начале XIX в. при европейских дворах до значительной виртуозности, мы однако склонны скептически относиться к этому разсказу. Прежде всего, едва ли была необходимость выведать что-либо существенно важное и секретное, так как взаимный дипломатическая отношения Александра к Наполеону были в это время достаточно выяснены и не представляли ничего таинственнаго и секретнаго. Сомнительно, поэтому, чтобы Нарбонн вез с собой такия бумаги. Предположим однако, что для неуверенных и дальновидных русских политиков нужно было что-либо выведать, тогда возникают другия недоумения. Как могли быть приставлены два лакея (и именно два) при наличности четырех лиц, прибывших с Нарбонном специально для личных ему услуг? Почему французы в первую же минуту так доверчиво отнеслись к своим новым друзьям, зная о начавшейся уже почти открытой вражде Александра I с Наполеоном? Не менее представляется странным, что Нарбонн, имевший такую важную миссию и возивший секретные документы, имел при себе ненадежных лакеев. Наконец, какой театр посетил император и мог ли он пригласить Нарбонна в театр раньше оффициальнаго представления? Если император был в театре, то каким образом могли привезти во дворец ему секретныя бумаги, заимствованныя из шкатулки? Несообразно также, чтобы все это произошло в день приезда. А главное — никто из историков не говорит ни о посещении императором театра (если же он не посещал, то странным представляется приглашение Нарбонна в театр), ни об обстоятельствах посещения. Вообще, вся эта история — и ловкость лакеев, и появление кареты, и раздевание русскими лакеями французскаго посланника, — слишком отдает ими разсказами анекдотическаго свойства, которые в то время были очень распространены при западно-европейских дворах, вообще, и при наполеоновском, в частности. К тексту 13) Итак, мы будем воевать! К тексту 14) «12-й год в записках В. И. Бакуниной». «Русская Старина». 1885 г., т. 47, стр. 147. К тексту 15) «Бумаги, относящияся до Отечественной войны 1312 г., собранныя и изданныя Щукиным». Часть V. Москва. 1900 г., стр. 279. К тексту 16) «Записки А. С. Шишкова», стр. 125. Военныя упражнения часто производились в Вильне. 31 мая, под Вильной, на св.-Стефанском предместьи происходила «ревия», при чем за потоптанный при «ревии» хлеб, по приказу властей, было заплачено 504 руб. (Дело арх. виленск. генер.-губерн. № 79 за 1812 г.). К тексту 17) Шильдер. «Император Александр I, его жизнь и царствование», стр. 82. «Государственный архив», разряд 4, № 238 К тексту 18) Письмо Гнейзенау к ген. Шало от 2 (14) февраля 1811 г. Шильдер: «Император Александр I», стр. 375. К тексту 19) Император пожертвовал на устройство бала 300 червонцев и сказал устроителями «Если вы хотите устроить праздник, то старайтесь, чтобы он вышел блестящим, потому что виленския дамы знатоки в этом деле». О пышности бала ходили разные слухи. Говорили, что все нужное для бала выписывается специальными транспортами из Петербурга. К тексту 20) Директор военной полиции де-Санглен сообщает, что накануне бала император получил записку, в которой его предостерегали, что строющийся зал ненадежен и должен рушиться во время танцев. Император поручил Санглену осмотреть постройку. Лишь только Санглен прибыл в Закрет, как выстроенная галлерея рухнула. — «Так это правда? — сказал император Санглену, выслушав его донесение. — Поезжайте и прикажите пол немедленно очистить. Мы будем танцевать под открытым небом». К тексту 21) Событие в Закрете некоторые писатели Отечественной войны представляют, как злонамеренный политический замысел. О Шульце говорили, что он захотел быть Геростратом XIX в. Даже такой серьезный историк, как Шильдер, поддался этому мнению, опираясь, повидимому, на свидетельство Санглена. (Шильдер: «Император Александр I», т. III, стр. 83). Однако, кажется, нет серьезных оснований смотреть на это дело именно с такой точки зрения. Во-первых, свидетельство Санглена не вяжется с свидетельствами других лиц, которыя вовсе не придают этому событию характера покушения на императора. Во-вторых, оно не согласовано с характером Шульца, котораго современники представляют человеком честным и неспособным на такие замыслы. В-третьих, — едва-ли мог быть такой необычный план покушения на жизнь императора, так как в галлерее вместе с императором предполагалось много посторонних лиц и в числе их цвет польской аристократии. Наконец, самоубийство Шульца, при таком предположении, не находит для себя достаточных оснований. Говорили, что Шульц симулировал несчастье: оставил на берегу платье, а сам будто-бы убежал за границу. «Это были неосновательныя догадки, замечает очевидец. Шульц был честный человек, дороживший своей славой. Вероятно, он не имел силы пережить своего несчастья... Немного спустя (на пятый день), тело его найдено в реке». Вдове Шульца была назначена пенсия. («Отрывок из записок помещика Виленской губ.». «Материалы для географии и статистики России». «Виленская губерния», стр. 764). К тексту 22) По другим сообщениям, известие о переходе французов у Ковны — пришло во время бала. К тексту 23) Говорили, что какой-то служитель канцлера Румянцева, быстро вернувшийся с передовых пикетов, первый принес в Вильну известие о переходе Наполеона через Неман. — Вандаль ошибочно считает днем вторжения Наполеона в Россию — 9 июня. К тексту 24) В некоторых статьях бал в Закрете изображается в преувеличенном виде с целью оттенить момент тяжелаго настроения императора Александра, для котораго будто-бы известие о переходе Наполеоном границы было неожиданностью. Между тем император с часу на час ожидал этого известия. Еще до бала он писал гр. Салтыкову: «Ежечасно ожидаем быть атакованы. С полной надеждой на Всевышняго и на храбрость российских войск готовимся отразить неприятеля». К тексту 25) Граф Аракчеев характеризуется в записках Бакуниной, как злобный и мстительный человек. «Как уверяют, (он) разсуждает о вещах совсем противно здравому разсудку». Бакунина: «3аписки о 12 годе», стр. 398. К тексту 26) Шильдер: «Император Александр I», стр. 85. К тексту 27) Вигель: «Записки», часть IV, стр. 42. К тексту 28) Вигель, часть VII, стр. 42. К тексту 29) Казначейство и дела казенной палаты возвратились из Новгорода в Вильну 1 марта 1813 г. под присмотром Пузыревскаго. (Дело архива виленск. генер.-губернаторства № 54, за 1813 г., л. 11). К тексту 30) «Походныя записки артиллериста» И. Р. представляют в настоящее время библиографическую редкость. Вышеприведенныя выдержки заимствованы нами из статьи ген. Бернацкаго об Отечественной войне, в «Вил. Воен. Листке» 1912 г. № 642. К тексту 31) М. Лавринович: «Вильна в 1812 г.». «Историко-литературный журн.» Год ХVIII-й. Декабрь, 1897, стр. 874. К тексту 32) «Отрывок из записок помещика Виленск. губ.», стр. 766. К тексту 33) В настоящее время виленский православный кафедр. собор. К тексту 34) «Отрывок из записок помещ. Виленской губ.», стр. 767. К тексту 35) Там же, стр. 768. Бернацкий, которому, по его словам, довелось видеть запрос из Петербурга по поводу схватки под Вильной, говорит, что баталион Штетпеля в бою под Вильной 16-го июля 1812 г. потерял 1 офицера и 50 нижних чинов («Виленск. Военн. Лист.» 1912 г. № 645) по Франку описана ген. Бернацким в статье: «События в Вильне во время Отечественной войны». Печаталась в «Виленск. Военн. Листке» 1912 г. № № 617, 618 и след.

apropos: Нашла шикарный анекдот об Александре. При случае можно попробовать как-то его использовать. Просматривая недавно один печатный сборник анекдотов, касающихся покойнаго императора Александра Павловича, я не нашел в числе их одного, много раз слышаннаго мною в детстве от моего отца, Семена Дм. Лескова, котораго все его знавшие считали за человека очень правдиваго и основательнаго. Отец говорил, что во время его службы в Петербурге, друг его, некто Волконский (не князь) шел однажды с убитым впоследствии во время „Сеннаго бунта" Беллавиным к общему их знакомому на чашку чаю. Путь им пролегал по одной из набережных, но по какой именно,—я теперь не помню; а дело было зимою, в сумерки и при небольшой снежной замети. — Идем, говорил Волконский, и беседуем между собою, а у протомойни какая-то баба-прачка тащит на взвоз салазки с вымытым, мокрым бельем. Белье, разумеется тяжелое и прачка чуть его тащит, а как довезла до взвоза, по которому надо подниматься на набережную, — тут и началось для нас смешное зрелище, а для нее мука. По взвозу этому водовозы таскали кади с водою, которая плескалась и до того ровно облила весь взвоз, что он. обледенел, осклиз и подняться по нем было чрезвычайно трудно,—особенно с тяжестию. Баба с своими салазками, в обмерзших сапогах, карабкается, карабкается и едва дотянет до половины, как ноги ее в обмерзлой обуви поскользнутся и она вдруг опять съедет вниз. И как салазки с тяжелым бельем потянут ее назад, то она всякий раз упадет и едет вниз на четвереньках. Очень это выходило смешно и мы, не к чести своей, не могли удержаться от того, чтобы не остановиться и не посмеяться. Другого же, чего-нибудь лучшаго мы не придумали. Но в это самое время, как баба то взъезжала до половины взвоза, то съезжала назад под гору, а мы на нее смотрели,—сопутник мой дернул меня за рукав и сказал: — Государь! Я оглянулся и увидал вдалеке позади нас едва обозначавшуюся в серых сумерках фигуру, в которой зоркий глаз мог узнать Александра. Встреч с императором Александром Павловичем нигде не опасались и не избегали, но если он шел по улице один, да еще в такую серую пору, то считали неделикатным попадаться ему на глаза. Этим выражали уважение известному его желанию отдыхать от тягогивших его почестей и пользоваться свободою обыкновеннаго человека, — чем он очень дорожил. Зная это и мы поспешили очистить ему дорогу, но уходить вперед ускоряя шаг было неловко, чтобы не имело вида, как будто бежим; мы взяли в первый переулок и стали за уголок, чтобы переждать пока государь пройдет и потом идти своею дорогою. Но только что мы успели всем этим распорядиться, как Александр Павлович подошел к тому месту на котором мы стояли и остановился. Он увидал прачку и сейчас же начал озираться то в ту, то в другую сторону. Нигде никого не было, а мы, заметив движения государя, постарались прижаться за угол еще поплотнее. Можно было думать, что император заботливо осматривался затем, чтобы кого-нибудь позвать, но на деле вышло не то. Александр именно того и желал, чтобы его никто не видел, и чуть только он убедился, что ни чей глаз за ним не наблюдает, он одним движением сбросил на гранит набережной шинель и сбежав в одном мундирчике к продолжавшей свое восхождение прачке, взял из ея рук веревку, перекинул ее через плечо и согнувшись, шибко взвез салазки с бельем на тротуар. — Дай Бог здоровья твоему благородию! кричала ему снизу поднимавшаяся баба. — Хорошо, матушка, хорошо, — буду здоров! отвечал он и накинув шинель, скоро пошел своею дорогою,—вероятно спеша согреться. Мы вышли из своей засады и говорили бабе: — Знаешь кто это тебе салазки вывез? — Какой-то офицер добрый. — Это, говорим, сам государь. Баба оторопела и сначала было сделала шаг в ту сторону, куда ушел государь, но сейчас же остановилась и, кусая ногти, молвила: — Экая я дурища,—какой случай пропустила попросить! — А о чем бы ты хотела его просить? — Да чтобы он приказал дать мне хоть одну рубашечку ему выстирать. Сообщено Н. С. Лесковым.



полная версия страницы